Нет, все-таки правильно сказал М. Блок: "Поостережемся лишать нашу науку ее доли поэзии. Вдвойне поостережемся краснеть, как бывает, когда кто-то заметит эту поэзию". Иные "поэтизмы" добавляют вкусу к чтению. Помню, когда читала, как Широков описывает все, что приключается с воздушным потоком в процессе инициации и фонации, то было впечатление, что наблюдаешь некий увлекательный футбольный матч (при том, что для меня не существует увлекательных футбольных матчей) - столько там скрытого драматизма: вот воздушный поток нарастает, давление увеличивается, но - о боже - хрящики уже сомкнулись, образовав естественное препятствие струе воздуха...
А сейчас вот читала Есперсена и наткнулась на замечательное: "Некоторые грамматисты, чувствуя несовершенство таких определений, впали в отчаяние и отказались от разрешения этой проблемы..." - мне показалось, что я почти слышу их стенания.
А недавно обнаружилось у Потебни: "Согласование - не отнесение определяющего к определяемому; оно основано на известном воззрении на само это определяемое, на качество этого последнего. Атрибут есть название вещи. Сходство с подобием душ" - о как! Потебня - это истинная прелесть, прелесть мысли, причем прелесть ныне забытая и, как следствие, утраченная...

Baiser


Quand ton col de couleur rose
Se donne à mon embrassement
Et ton oeil languit doucement
D'une paupière à demi close,


Mon âme se fond du désir
Dont elle est ardemment pleine
Et ne peut souffrir à grand'peine
La force d'un si grand plaisir.


Puis, quand s'approche de la tienne
Ma lèvre, et que si près je suis
Que la fleur recueillir je puis
De ton haleine ambroisienne,


Quand le soupir de ces odeurs
Où nos deux langues qui se jouent
Moitement folâtrent et nouent,
Eventent mes douces ardeurs,


Il me semble être assis à table
Avec les dieux, tant je suis heureux,
Et boire à longs traits savoureux
Leur doux breuvage délectable.


Si le bien qui au plus grand bien
Est plus prochain, prendre ou me laisse,
Pourquoi me permets-tu, maîtresse,
Qu'encore le plus grand soit mien?


As-tu peur que la jouissance
D'un si grand heur me fasse dieu?
Et que sans toi je vole au lieu
D'éternelle réjouissance?


Belle, n'aie peur de cela,
Partout où sera ta demeure,
Mon ciel, jusqu'à tant que je meure,
Et mon paradis sera là.

Целый вечер, целая ночь, а потом целый день безделья! Как же это бывает хорошо!
А последние пять часов - Бальзак, ради него самого, а не ради зарубежки. С горячим чаем, а главное - БЕЗ интернета.
Это одни из немногих состояний, когда вдруг из головы просто исчезает всякое понимание того, что ты должен делать: вроде все так мерзко и всего так много надо, что нет никаких сил сражаться, а тут вдруг все испаряется, лежишь себе, зла не помнишь, и жизнь прекрасна. Самое чудесное, что в блоке все вымерли - и весь день стоит мертвая тишина.
Вероятно, отчасти такое состояние вызвано изо всех сил желающей разгореться ангины, которой я, по мере возможностей, не оставляю шансов, но которая все еще довольно упряма и имеет на меня виды.

диалектологич. практика имеет последтсвием  то, что фонологический принцип написания у меня спорадически заменяется на фонетический (мужык, молодешь). 
дък тип*ерь ищ*о приходится набирать маты!
страшно подумать, чем это обернется! :-))

• На ирле, читая Вопрошание Кириково из Новгородской Кормчей: 

- ..аще ся случить ему пасти единою токмо или пьяноу или како...
 - Заметье, пьянство - скорее отягощающий фактор, а вовсе не оправдывающий... 

Поскольку я все-таки зациклена на семантике слуха, а теперь еще и на "взаимодействии зрительного и слухового когнитивных каналов", то следующая фраза на лекции по рки прозвучала почти мистически: "Если мы прислушаемся, то увидим, что..."

Октябрь. Море поутру
лежит щекой на волнорезе.
Стручки акаций на ветру,
как дождь на кровельном железе,
чечетку выбивают. Луч
светила, вставшего из моря,
скорей пронзителен, чем жгуч;
его пронзительности вторя,
на весла севшие гребцы
глядят на снежные зубцы.

II

Покуда храбрая рука
Зюйд-Веста, о незримых пальцах,
расчесывает облака,
в агавах взрывчатых и пальмах
производя переполох,
свершивший туалет без мыла
пророк, застигнутый врасплох
при сотворении кумира,
свой первый кофе пьет уже
на набережной в неглиже.

III

Потом он прыгает, крестясь,
в прибой, но в схватке рукопашной
он терпит крах. Обзаведясь
в киоске прессою вчерашней,
он размещается в одном
из алюминиевых кресел;
гниют баркасы кверху дном,
дымит на горизонте крейсер,
и сохнут водоросли на
затылке плоском валуна.

IV

Затем он покидает брег.
Он лезет в гору без усилий.
Он возвращается в ковчег
из олеандр и бугенвилей,
настолько сросшийся с горой,
что днище течь дает как будто,
когда сквозь заросли порой
внизу проглядывает бухта;
и стол стоит в ковчеге том,
давно покинутом скотом.

V

Перо. Чернильница. Жара.
И льнет линолеум к подошвам...
И речь бежит из-под пера
не о грядущем, но о прошлом;
затем что автор этих строк,
чьей проницательности беркут
мог позавидовать, пророк,
который нынче опровергнут,
утратив жажду прорицать,
на лире пробует бряцать.

VI

Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это - временный, но выход
за скобки года, из ворот
тюрьмы. Посмеиваясь криво,
пусть Время взяток не берет -
Пространство, друг, сребролюбиво!
Орел двугривенника прав,
четыре времени поправ!

VII

Здесь виноградники с холма
бегут темно-зеленым туком.
Хозяйки белые дома
здесь топят розоватым буком.
Петух вечерний голосит.
Крутя замедленное сальто,
луна разбиться не грозит
о гладь щербатую асфальта:
ее и тьму других светил
залив бы с легкостью вместил.

VIII

Когда так много позади
всего, в особенности - горя,
поддержки чьей-нибудь не жди,
сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
и глубже. Это превосходство -
не слишком радостное. Но
уж если чувствовать сиротство,
то лучше в тех местах, чей вид
волнует, нежели язвит.
 

Всегда очень больно читать это стихотворение. Но в иные часы - это все, что я могу делать...и сделать...
------------

Не здесь, где связано,
А там, где велено.
Не здесь, где Лазари
Бредут с постелею,

Горбами вьючными
О щебень дней.
Здесь нету рученьки
Тебе — моей.

Не здесь, где скривлено,
А там, где вправлено,
Не здесь, где с крыльями
Решают — саблями,

Где плоть горластая
На нас: добей!
Здесь нету дарственной
Тебе — моей.

Не здесь, где спрошено,
Там, где отвечено.
Не здесь, где крошева
Промеж — и месива

Смерть — червоточиной,
И ревность-змей.
Здесь нету вотчины
Тебе — моей.

И не оглянется
Жизнь крутобровая!
Здесь нет свиданьица!
Здесь только проводы,

Здесь слишком спутаны
Концы ремней...
Здесь нету утрени
Тебе — моей.

Не двор с очистками —
Райскими кущами!
Не здесь, где взыскано,
Там, где отпущено,

Где вся расплёскана
Измена дней.
Где даже слов-то нет:
— Тебе — моей...

25 февраля 1922

 (Сугробы, 2)

 http://video.filestube.com/video,06741102413a9bd603e9.html

 Сегодня сходили в Театр им. Пушкина на спектакль по цветаевской "Федре", поставленный фр. режиссером Лукасом Хемблером:
www.vmdaily.ru/article.php

Я вполне отдавала себе отчет в опасности для себя подобного мероприятия, ибо была почти уверена, что мне будут мешать актеры, игра, сцена, все. Потому что цветаевские пьесы не для сцены, а для чтения (за исключением, может быть, ранних, как, например "Метель"...) ну и потому что я не представляла, как можно поставить спектакль не в ущерб тексту, который в ущербе быть не должен...
( Read more... )

www.youtube.com/watch 

 В этой строке треба=алтарь?
Какие мысли по поводу этой строчки, вообще стихотворения?

Строчка вот отсюда:

( текст )

"Je suis un renard, dit le renard" ("Я - Лис, - сказал Лис"). 
Самое замечательное в этой простой фразе - это то, что в ней ПРАВДА, обнаженная даже синтаксически (семантический предикат первого предлож. "равен" субьекту второго): Лис говорит, что он - Лис, потому что (!) он действительно Лис. Тождество "слова и дела", вербального признания и жизни: лингвистическая достоверность действительности. 
Вот, что так любил Пушкин в Татьяне, вот, что мы имеем в детстве, вот, что мы имеем-не ценим, а потеряв - и не плачем... Вот, что мы утратили в нашей жизни и вот то, чего нам так не достает в любви!

 Хочется солнца и досуга, ничем не прерываемого уединения и тишины, если возможно, беспредельной...

     Всегда остается возможность выйти из дому на
     улицу, чья коричневая длина
     успокоит твой взгляд подъездами, худобою
     голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
     На пустой голове бриз шевелит ботву,
     и улица вдалеке сужается в букву "У",
     как лицо к подбородку, и лающая собака
     вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
     Улица. Некоторые дома
     лучше других: больше вещей в витринах;
     и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
     то, во всяком случае, не внутри них.

И. Бродский, 1976

Очень люблю книжные утра: когда открываешь глаза - обнаруживаешь в опасной близости интересующую книгу, и утро растягивается на пол дня. Обычно эта книга является ипульсом и поводом ко многим другим (которые незамедлительно начинают стекаться в постель), а также к разного рода записям (от "на полях" до в запис.книжку). С недавних пор я стала с особым интересом вчитываться в список литературы, который порой становится настоящим откровением на тему не только наличия того или иного исследования, года публикации, издательства, но и места публикации, но и имен редакторов и т.д.
Просто сегодня - день покоя. (Завтра все опять начнется, но сегодня - покой).  За окном льет дождь; письменный стол завален книгами (так, что дождь только слышно, но не видно); обеденный стол завален посудой (так, что о принятии пищи можно только вспоминать, но не планировать). Словом, то блаженное состояние, когда нельзя ничего, кроме как: читать и думать.

Во втором номере журнала "Русский язык в научном освещении" (за 2008г) я обнаружила восхитительную статью Плунгяна  -"Корпус как интсрумент и как идеология: о некоторых уроках современной корпусной лингвистики". Правда, по дурной привычке начав листать журнал с конца - до статьи Плунгяна (которая там первая) я добралась очень нескоро. Однако идейно то, что я прочла до этой статьи - совершенно замечательно с ней "сходится".
Необычайно взволновала меня одна небольшая заметка о международной конф. в Брянске по вопросам авторской лексикографии. Разумеется, довольно глупо удивляться тому, что кто-то (очень много кто) думает над теми же вопросами, что и ты. Т.е. сказать, что я над ними "думаю" - это слишком громко, но факт в том, что читая, я обнаружила, что эти вопросы каким-то образом обозначились уже в моей голове, и какое-то время я живу с ними - не отдавая себе в этом отчет. (Источники, конечно, нетрудно обнаружить, но все же). Темы докладов и комментарии к ним очень показательны - по сути, это все те же вопросы разрганичения формального и функционального тезауруса (различать которые предложил еще Гаспаров) и их взаимодействия, проблема "репрезентации семантического объема" отдельной единицы в словаре автора и др. Но во всем этом есть ряд вещей, которые меня очень "зацепили".  Например, Тарасова И.А. пишет: "Идеи тезаурусного описания проникают в авторскую лексикографию". Идея, м.б., не новая - но знаменательно то, что это четко сформулировано и таким образом этому факту придается статус "идеологического" направления. Дело в том, что различение тезауруса формального и функционального - конечно, много дает, но, кажется, больше на уровне идеи, чем на уровне практическом: ну хорошо, разграничили, ну, составили - и что? Мне кажется (я очень вероятно могу ошибаться, конечно), что идея Тарасовой в том, что "тезаурусное описание" должно быть как бы донором практических решений по построению  словаря автора - и это уже происходит. Представленный проект "Словаря языка Дельвига", "Полный поэтический словарь Тютчева", "Словарь языка Полежаева", "Частотный словарь языка Лермонтова" (как эти вещи охарактеризованы в "обзоре") - демонстрируют различные подходы к проблеме автроского словаря и при этом все они так или иначе отталкиваются из названного выше разграничения.
Однако никаким образом, ничего похожего на мысль о когнитивном словаре - высказано не было. Это совсем иная плоскость:как мне кажется, все так или иначе обозначенные направления очень консервативны в том смысле, что не стремятся выйти за пределы понимания языка автора как уже существующей (скорее виртуально) языковой системы. Идея когнитивного словаря, кажется, "материализует" эту асбтрактуную систему в том смысле, что сосредотачивает внимание на аспекте порождения и формирования того или иного поэтического универсума (идиолекта). Такой подход противопоставлен  "консерватиным" именно этим, условноо говоря, антропоцентричным аспектом. А это в свою очередь отражает, кажется, общие тенденции лингвистической теории: от того, что называется "соссюровской научной парадигмой", к функциональной грамматике,  от "теории системы" к "теории узуса". 
Иными словами, идея когнитивного словаря представляется мне как бы естественно подхватывающей "накатывающуюся волну" корпусной лингвитстики (или наоборот?). Звучит, конечно, диковато и по меньшей мере опрометчиво (если не глупо!), но в этом, кажется, действительно что-то есть. Надо думать (с) :-)